Коррупция в России в девяностых и нулевых

«Найди 10 отличий»: изменилась ли российская коррупция за десятилетие?
01.12.2017
3027
0

30 ноября в Высшей школе экономики Елена Панфилова и Ярослав Кузьминов обсудили коррупцию в новейшей России. Разговор состоялся в рамках дискуссионного клуба проектно-учебной лаборатории антикоррупционной политики НИУ ВШЭ. Russiangate пересказывает главные моменты дискуссии.


Участники:

Ярослав Кузьминов, основатель и ректор Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики», депутат Московской городской думы

Елена Панфилова, основатель российского отделения международного антикоррупционного движения Transparency International, заведующая ПУЛ АП НИУ ВШЭ)

Конвертик «дорогому доктору» и квазиблаготворительность

– Коррупция меняется, восприятие коррупции тоже, – берет слово Елена Панфилова. – В 1999 году, когда я только начинала заниматься вопросами коррупции в России, я встретила текст « Тезисы о коррупции» Ярослава Ивановича Кузьминова. Вы писали про коррупцию девяностых, потом перед вашими глазами прошли нулевые, и вот 2017 год. Вы писали в 1999-ом, что коррупция приобрела системный характер. Звучит, как сегодня, но что-то изменилось? Как мы можем эту коррупцию девяностых сравнить с тем, как вы, ученый, осмысляете коррупцию сегодня?

– Девяностые дали классический пример коррупции при формировании частных отношений. Коррупционный платеж ты рассматриваешь как неизбежное – откат не как обременение, а как составную часть цены, – отвечает Ярослав Кузьминов. – Ты закладываешь его в цену, ты его планируешь. Твои нормальные экономические отношения опосредованы коррупцией.

В результате многолетних усилий государства сегодня мы можем сказать, что коррупция не имеет системного характера. Государство переключило часть коррупционных ходов на себя. Причем, это не какие-то конкретные лица: общая ситуация в экономике такова, что практически все экономические отношения опосредованы неким платежом. Он носит неналоговый характер и имеет место для компаний первого сектора – нефтянки. Это достаточно прозрачные отчисления в некий фонд развития, которые коррупционными никто не считает.

Второй сектор – средний бизнес, строительство. Они обременены социальной «квазиблаготворительностью». Губернатор, которому не хватает социальных объектов, договаривается с бизнесом: например, профинансировать футбольную команду. Это не коррупционное вложение, но это вынужденная благотворительность в пользу государства. Ее не можешь избежать, если долгосрочно сидишь в регионе.

И третье – малый бизнес, «бизнес ларька», где сохранились отношения девяностых. Там коррупционные отчисления системны. Есть еще бытовая коррупция – коррупция милиционера, врача, учителя средней школы. В одном из медцентров в киоске продаются конвертики с надписью: «Дорогому доктору»! Это совершенно замечательная институционализация коррупционного платежа. Такого рода бытовой коррупции стало меньше – в частности, это эффект роста благосостояния. В ряде московских школ она почти искоренена, чем дальше от Москвы – тем ее больше.

О силовой коррупции

– Силовая коррупция – коррупция правоохранительных органов не бытовая, а крупная: рейдерство, коррупционное вымогательство, липовые дела против средних и малых предпринимателей с целью отжать бизнес. На мой взгляд, ничего сильно здесь не изменилось, – продолжает дискуссию Елена Панфилова.

– Силовая коррупция и была, и осталась. Но здесь есть очень важные серьезные изменения, – считает Ярослав Кузьминов. – Силовики в девяностых часто выступали агентами от бизнеса, то есть их нанимали. Сейчас на тебя наезжает система. Две трети силового давления на бизнес носят не коррупционный характер – это просто пошедшая в разнос машина. В данном случае мы имеем дело с чрезмерностями той системы государственной борьбы государства – есть показатели эффективности, есть палочная система, заданные показатели.

Конфликт интересов – не то, чем кажется

– Вторая форма коррупции – бесконечная история про конфликт интересов. Речь идет о дружеских сетях. Все исследователи коррупции считают, что мы как Россия (государство. – Ред.) не имеем эффективных механизмов борьбы именно с этим, потому что не умеем эти сети контролировать и не можем даже приблизительно их описать. Откат – еще не такая страшная история по сравнению с распределением госзаказов среди аффилированных субъектов. Что-то изменилось по сравнению с девяностыми? – спрашивает Елена Панфилова.

– Что такое конфликт интересов? Очень часто есть расширительное толкование конфликта интересов, оно безумно – по нему связан каждый, сидящий в этом зале. Поэтому надо иметь довольно четкие юридические и экономические критерии определения этого понятия. Первое: конфликт интересов – это не аффилированность структур и сделок, а именно частная заинтересованность. Если ты, будучи академиком медицинских наук, избрал свою дочку в это же  учреждение – это не конфликт интересов, это кумовство, ведь денег он за это не получал.

Называть все неприятные вещи конфликтом интересов – это мода последних десяти лет. Если что-то не подходит под коррупцию, но нам не нравится – это сразу конфликт интересов.

– То есть это такой эвфемизм для других коррупционных проявлений? – уточняет Елена Панфилова.

– Для не коррупционных, для других социально негативных явлений. Классический пример конфликта интересов – это ситуация, когда ты имеешь большинство в каком-то совете и пытаешься реализовать это в свою пользу. Конфликт интересов – очень опасная почва: к сожалению, модель конфликта интересов имеет особенность доходить до абсурда. Мы можем подвести под него почти любое действие, почти любую ситуацию. Если рабочие отношения формируются между мужем и женой – это конфликт интересов? Вышка, например, это не приветствует. А если друг и друг – то чем это отличается, извините?

Здесь надо просто договориться о чем-то. У каждого сообщества должна быть конвенция. Когда общественность будет понимать, что вот это неприлично, и потом этот человек обрастет естественным кругом отчуждения, тогда это будет работать.

О поборах в Высшей школе экономики

– Все часто говорят, что «Вышка» – это остров прозрачности в бесконечном море коррупционных отношений в университетах. Студенты до сих пор говорят, что идут сюда, потому что тут поборов нет. Как вам удалось построить что-то – особенно в девяностые? Какие-то виды, формы, коррупции все равно же захлестывают? – интересуется Елена Панфилова.

– Когда мы строили «Вышку» в девяностые, было несколько факторов, которые позволяли нам держаться, – отвечает Кузьминов. – Первое – мы добивались поддержки Европейского союза, французского правительства, смотрели на то, как реализована ситуация в европейских университетах. Мы видели, как можно жить без этого.

Второе – мы были близки к власти. Каждый пятый профессор ВШЭ был крупным министром, у него был свой доход. Была очень высокая планка – для чего мы работаем,  мы же реформы делали. Делать реформы и брать деньги со студентов – как-то плохо укладывается в голове.

«Вышка» еще в девяностые начала выстраивать антикоррупционные институты. Публичный рейтинг студентов – если ты купил оценку, это убьет всех, и ты подвергаешься остракизму всех студентов. Письменные экзамены – на них словчить на порядок сложнее.

Как только у нас кончились западные гранты, мы стали зарабатывать, а все деньги направляли строго на зарплаты. Уже в конце девяностых мы стали в два раза отрываться от рынка по зарплатам, потом в три. Было что терять.

К тому же, собирать с людей деньги неприятно, потом учить их пять лет и смотреть им в глаза. Я не знаю, какой психикой надо обладать, чтобы устойчиво в этом деле существовать.

Коррупция будущего

– Как будет выглядеть институт коррупции в России лет через десять? – звучит вопрос из зала.

– Я думаю, что коррупция на «втором этаже» – коррупция среднего бизнеса – она имеет больше шансов быть ограниченной, – отвечает Ярослав Кузьминов. – Здесь система базируется на том, что государство подпитывает этот сектор, формируя ожидание у фирм, что они получат не 7% годовых, а 10–30%. Сейчас экономических оснований для такого поведения больше нет. Первый шаг из коррупционных отношений будут совершать бизнесмены, которые перестанут ориентироваться на норму прибыли ЛУКОЙЛа, а будут ориентироваться на норму доходности европейских компаний – это 10–15% годовых.

Поможет повышение доступности кредитов, ипотеки. Люди становятся коррупционерами, потому что на 60 тыс. рублей они существовать могут, а квартиру ребенку купить – нет, на этом они и ломаются.

Бытовая коррупция в большой степени уменьшится, потому что рынок труда будет перемешан лопатой. Коррупция госзакупок – вопрос субъективный. Здесь все зависит от того, как государство будет готово к борьбе с этим. С силовиками – тоже вопрос политической воли.

Теги:
var SVG_ICONS = ' ';